Страсти Христовы: богословие образа

Фильм Мела Гибсона «Страсти Христовы» претендует на звание серьезного свидетельства о вере средствами современного массового искусства. Для многих он будет наиболее близкой и, возможно, единственной встречей с Личностью Спасителя, что ставило перед автором миссионерскую задачу явить «целое во фрагменте»: выразить, ограничившись фактически единственной темой, полноту церковной веры в Сына Божьего. Гибсон пошел путем достижения предельной эмоциональной напряженности и исторической достоверности с основным акцентом на детально натурализованных иллюстрациях истязаний Господа Иисуса. Но оправдались ли эти средства в созидании образа евангельского Христа и совершенного Им на Кресте человеческого спасения?

Видение Христа вне и изнутри Священного Предания различно. Память Церкви — не человеческая, не историческая в обычном понимании. Память Церкви от Духа: «Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин. 14, 26). Православие зрит Страсти Христовы в лучах Его светлого Воскресения, в опыте общения со Святым Духом, ибо «Сын — образ Отца, а образ Сына — Святой Дух» (св. Иоанн Дамаскин). Поэтому церковному восприятию Спасителя и Его Страстей абсолютно чужд натурализм.

Боговдохновенные апостолы-евангелисты не включили в свой миссионерский арсенал скрупулезное описание страстных подробностей. ВИдение и свидетельство Церкви носит не описательный, но священно-исторический характер в Духе и Истине. Евангелисты отлагают свои человеческие переживания казни Учителя, исходя из опыта уже исполненной дарами Пятидесятницы Церкви и следуя переданному Самим воскресшим Господом смыслу (Лк. 24, 27). Так тайна Христовых страданий входит в Предание через победный свет пасхальной Радости.

Евангелия ясно говорят о Христе как о долгожданном Спасителе, Боге Слове, бывшем от начала. В них нет фабульных загадок и трагедийных коллизий. До Страстей есть чудо Рождества и явлен Свет Преображения, открыты признаки могущества  Вседержителя. Богословское осмысление причастия на Тайной Вечери показывает, что Воскресение Христа в сакральном измерении реально предшествует Страстям и Крестной смерти: «Сие есть [воскресшее] Тело Мое». Страсти потому именно становятся спасительными, что их смысловым метаисторическим корнем является восстание Христа из мертвых и обожение человеческой природы. Так о них свидетельствует литургический опыт Церкви: «Общее воскресение прежде Твоея страсти уверяя, воздвигл еси из мертвых Лазаря, Христе Боже».

Христианская проповедь, делающая основную ставку на подчеркивание огромных человеческих страданий Господа, рискует представить Его как одного из героев-страдальцев, которого обожествила мифическая память поколений. Атеизм не раз пользовался этим аргументом. Суть новозаветного благовестия заключается в нерасторжимом двуединстве возвещения Христа распятого и воскресшего. «А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна» (1 Кор. 15, 14). Новозаветная история показала, что сами по себе муки Иисуса не стали причиной массового обращения и фундаментом собирания христианской общины. Большая часть наблюдавших за страшной казнью не уверовала в тот момент в Спасителя. Напротив, многие глумились и издевались над Ним. И только послед